Советская девушка на пьедестале памятника Отто фон Бисмарка, Калининград, 1946. Фото: Альберт Тереховкин
На пьедестале памятника фон Бисмарку, Кёнигсберг. Фото: Альберт Тереховкин

Мест, подобных Калининградской области, где одна культура оказалась в пространстве, ранее освоенном культурой другой, после Второй мировой войны наберётся с дюжину – от франко-немецкого пограничья до Сахалина.

Такие случаи непрямых (человек – среда, а не человек – человек) культурных контактов очень интересны для изучения, поскольку здесь, на пограничьи, в контроверзах о «своём» и «чужом» последние проявляются особенно отчётливо.

В Калининградской области с первых послевоенных лет возникает богатый и своеобразный семиоценоз, зафиксированный, в частности, в огромном множестве текстов.

Тексты появляются как внутри области, так и вне её (из «большой» России и переводные). Пишут их журналисты и писатели, чиновники и депутаты, учёные и студенты, «рядовые граждане».

Публикуют в книгах, журналах, газетах. Есть «уходящая натура» – самиздатовские тексты из Internet, где можно «обнародовать любую идею, самую абсурдную, не вытаптывая кабинетов издателей и не слушая нытья редакторов».

Освоение такой территории происходит в широком диапазоне: от способов хозяйственного использования и заселения территории, до именования мест и написания своей истории. При этом новое сообщество вынуждено определённым образом относиться к предшественникам и к тому, что ими сделано.

Советские солдаты в немецком доме, Кёнигсберг. Автор неизвестен. Копия МАММ
Советские солдаты в немецком доме, Кёнигсберг. Автор неизвестен. Копия МАММ

Ниже рассмотрены несколько популярных местных тем. Датировка приведённых текстов – конец 1940-х – 2000-е годы. Цитаты не снабжены источниками. Это подчёркивает массовость текстов, безликость аргументов и образов, которые, став loci communes, кочуют из текста в текст, многократно воспроизводятся и видоизменяются, рассеяны в местном сообществе и не имеют уже конкретного авторства.

Своя чужая земля

С первых послевоенных лет в калининградском семиоценозе присутствует определённый диссонанс, а именно: подчеркивание in abstracto, что это вражеская земля, что отсюда начинались войны, что здесь жили «поколения захватчиков», in concreto противопоставлялось (не всегда осознанному) восприятию этой земли как своей и местных жителей как «просто» немцев. Вот свидетельства конца 1940-х:

<…> братья продолжают идти вперёд, борясь за честь своей бригады, <…> за честь Калининградской области, ставшей их родной областью.

– Калининградская область, – заканчивает Илья Павлович, – теперь мне родная. Я её люблю так, как и свой Арзамас.

Газеты 1940–1950 годов (вплоть до 1980-х) полны чуждости к немецкому. Например, непременная составляющая, воспроизводившаяся в течение многих лет текстах разного рода – негативное отношение к немецкой архитектурной среде:

<…> развалины чужих, не нами построенных зданий, мрачная готика городов, мёртвое однообразие сёл – вызывают у советских людей стремление быстрее возродить здесь новую жизнь, переделать города и сёла на советский лад <…>

<…> единственное, что можно обнаружить на фасаде дома – коричневая мраморная доска над входом. Чуть поблёскивая былой позолотой, с доски смотрят четыре рядка готических букв. Не проникаясь уважением ни к этой надписи, ни к этому дому, вы направляетесь мимо <…>

Здесь находят созвучие официальная идеология, законсервировавшая и десятилетиями транслировавшая рождённый советской военной пропагандой образ Восточной Пруссии, и настороженное непосредственное восприятие новой и непривычной среды переселенцами.

Пожалуй, первые следы обсуждения чужого, становившегося своим, можно обнаружить в среде деятелей искусства. Например, в начале 1980-х появился «клуб по интересам» – группа калининградских художников «Время и мы». В их работах имелись «чуждые прусские мотивы». Именно в таких объединениях художников и краеведов заговорили о немецком культурном наследии. Краеведы разными путями добывали литературу о Восточной Пруссии, переводили её, множили, распечатывая на фотографической бумаге. В работах художников стали появляться мотивы «чужой» культуры.

<…> о своеобразии творчества калининградцев долгое время умалчивали, как будто его просто не существовало в советской культуре… сказки старых замков и загадки развалин нашептали совсем другую культуру, и появились на свет удивительные полотна – прозрачные и глубокие, где образы старого города просвечивают сквозь новостройки, и фантастические сюжеты уносят в другое измерение <…>

Однако эта среда оставалась более или менее замкнутой. Одним из первых, кто публично заговорил о том, что нельзя игнорировать немецкое наследие, был глава калининградской писательской организации, общественный деятель Юрий Иванов. В 1989 году он опубликовал в одной из центральных газет Советского Союза, «Известиях», статью «Путешествие из Калининграда в Кёнигсберг и обратно». Она построена в форме воображаемого диалога автора с немцем из ФРГ, отправившим на адрес бывшего дома своего отца письмо с вопросом: «По какому праву вы все живёте в моём доме, в моём городе?» Такой вопрос, тем более, в центральной газете, ставился впервые.

Иванов попытался привлечь внимание к проблемам прошлого и будущего Калининграда, о котором люди, как в Советском Союзе, так и за рубежом, имели весьма смутное представление:

<…> Сердца новых поколений калининградцев и их глаза открылись истинно прекрасному наследию прошлого, они предрасположены впитывать остатки того духа, материальной культуры, которые и неистребимы, и бесценны. Экология среды обитания и, если хотите, человеческого духа невозможна без слияния человека с местом своего жительства <…>

Ситуация постепенно и по разным причинам менялась. Радикально – к концу 1980-х. В области выросло уже не одно поколение людей, для которых материальное окружение, созданное другой культурой, было своим:

<…> достоинства архитектуры прежних лет несомненны: волнующие душу силуэты зданий, радующая глаз лепнина, не утомляющие взора линии фасадов, качество кладки и материалов, гармоничное сочетание строений с окружающей обстановкой <…>

<…> с каким-то особым чувством смотришь на эти древние, кое-где треснувшие балки, на мощные деревянные плахи, которые они поддерживают <…>

Совершенно непредставимой и невозможной ранее была бы такая картина-фантазия, которую описывает в своём репортаже журналист, съездивший в один из городков области:

<…> ветер свистит у виска. Рвёт полы куртки. Я скачу на красном коне по белым полям. Копыта взбивают фонтаны снега. На холме скакун замер. И открылась глазам сказочная панорама […] Чернеют зубчатые стены рыцарского замка. Поблёскивают на высокой дозорной башне доспехи часовых. У крепостной стены прилепились домики жителей крохотного городка <…>

Бег фантазии журналиста умеряет голос разума университетского преподавателя:

<…> сама наша жизнь во всех её повседневных, бытовых деталях, в её духовных проявлениях и устремлениях – свидетельство верности родовому, национальному, русскому <…> Восточно-прусская культура – это исторический факт и с ним, вне всякого сомнения, надо считаться. Но не надо смешивать прошлое и настоящее, чужое и своё <…>

Неопределённость в восприятии своего-чужого была пронесена местными жителями через десятилетия. Приведу один пример рецидива.

В 1994 году свершилось доселе невероятное: в калининградском государственном университете была проведена большая международная конференция, посвящённая 450-летию основания кёнигсбергского университета Альбертины. На этой конференции, возможно, впервые открыто начали обсуждать культурные проблемы региона, заговорили, после «неформалов», об отношении к немецкому культурному наследию. Прозвучали публичные доклады, касавшиеся культурных проблем и выделявшиеся на фоне официального молчания.

Но в специально написанной и изданной по случаю юбилея книге университетского профессора-математика Казимира Клеофасовича Лавриновича (1941–2002) нашли крамолу: на титульном листе под названием «Альбертина. Очерки истории Кёнигсбергского университета» автором были помещены годы «1544–1994» и к ним комментарий «к 450-летию со времени основания».

Как рассказывал мне сам профессор, редакторы сочли такую континуацию опасной и двусмысленной, ведь в ней можно было усмотреть утверждение, что Альбертина существует пор сей день.

Уже отпечатанный, но ещё не поступивший в продажу пятитысячный тираж поправили: изъяли прежние титульные страницы и вклеили новые, где этих дат уже не было.

Чемоданное настроение

В калининградских семейных фотоальбомах на обороте снимков, сделанных в первое послевоенное десятилетие, можно найти надписи вроде этой: «На память о пребывании в Восточной Пруссии» (выделено – АС).

Статус северо-восточной части Восточной Пруссии, в 1946 году ставшей Калининградской областью, долгое время был неопределённым для её жителей. Даже договор между СССР и ФРГ о признании послевоенных границ (1970) не давал окончательной уверенности в этом вопросе. Недостаток информации порождал различные слухи о судьбе области:

<…> Долгое время не было уверенности, что эта территория останется у нас. До шестидесятого года не начиналось массового строительства – не знали, что здесь будет. Я слышал, что Вильгельм Пик настаивал на возвращении Восточной Пруссии ГДР, а Вальтер Ульбрихт уже перестал  <…>

С распадом СССР различные слухи, связанные с будущим области, только усилились. В середине 1990-х в СМИ появился термин «регерманизация», который наполнялся разными смыслами: от опасений сельских жителей, что прежние немецкие владельцы вернутся и выкупят свои земли, до предположений о возврате региона Германии. Любые действия немцев в Калининградской области, например, вложения капитала, рассматривались и как связанные с возможным возвратом.

<…> Продадут ли нас Германии? <…> студент, задавший этот вопрос Владимиру Путину во время беспрецедентной беседы президента со страной, явил собою яркий пример мифологизированного сознания среднестатистического жителя Калининградской области <…>

<…> Запад располагает достаточным временем для того, чтобы оторвать эту землю от России путём медленной экономической и культурной интеграции вашей области в Европу. Знаете, как каракатица медленно поглощает какого-нибудь червячка и потом долго его переваривает <…>

Не будем судить о политической стороне этого вопроса. Достаточно того, что начальная неопределённость до сих пор существует, как минимум в калининградских текстах.

Самопровозглашённые коренные

С 1990-х самосознание «коренных» местных жителей начинает испытывать ещё одну угрозу, теперь со стороны новых переселенцев – тех, кто приезжал из бывших советских республик. В статьях, интервью и кратких справках миграционных агентств появились новые «страшилки» и мифы:

<…> За последние десять лет анахронизмом стало понятие «коренной калининградец». Коренные калининградцы растворились среди тысяч выходцев из Казахстана, Средней Азии и чёрт ещё знает откуда <…>

<…> Сейчас редкий калининградец может похвастаться тем, что его дед или отец приехал сюда сразу после войны <…>

Конечно, такие заявления не могли не повлечь реакцию, обвинения приезжих во всех местных бедах:

<…> преступность растёт за счёт приезжих? <…> Это действительно так <…>

Коррупция также связана с менталитетом приезжих, устроившихся на работу в органы государственной власти.

<…> Сюда как магнитом притянуло авантюристов со всего СНГ <…> масса людей, которые к Калининградской области не имели никакого отношения… все сюда стремятся, а для нас и наших соседей это создаёт проблемы <…> для Европы Калининградская область – большая дыра в заборе <…>

<…> Каким же, на ваш взгляд, должен быть режим въезда в Калининградскую область? <…> Как это было при СССР. По приглашениям, для воссоединения семьи, в связи с командировкой, по санаторно-курортным путёвкам <…>

Свой среди чужих и чужой среди своих?

Как замечает Конрад Лоренц, отчаянный поиск своей принадлежности – это симптом расстройства в передаче культурной традиции (см. его работу «Оборотная сторона зеркала»). Именно это и произошло в Калининградской области. Приехавшие сюда переселенцы не могли обеспечить непрерывности традиций.

Согласно официальной идеологии, в области жили советские люди. Хотя сюда приехали представители десятков национальностей, а переселенцы имеют десятки различных мест происхождения, все они были чем-то одним – советским народом.

<…> Всегда какая-нибудь особая черта отличает людей той или иной местности, уроженцев этой местности <…> Ну, а есть ли какие-нибудь отличительные черты у калининградцев? Ведь нашей области всего пять лет <…> И если бы начинающуюся складываться традицию калининградцев можно было бы взять пробой, как берут пробу стали, то в ней преобладал бы углерод — признак твёрдости. Именно твёрдость, упорство в достижении цели отличает тех, кто прибыл по зову собственного сердца, чтобы строить новую молодую область, прочно в ней поселиться, стать калининградцем не по железнодорожному билету, даже не по отметке в паспорте, а по убеждению <…> о них скажут с большим уважением: Калининградцы? Упорный народ! Все сделают, все смогут <…>

С конца 1980-х происходят изменения в «стандарте» советского человека, жителя Калининградской области. Начинается обсуждение отличий местных жителей, особенно родившихся здесь, от «коренных россиян».

В 1990-е годы свойственное советскому времени пренебрежение национальными и иными отличиями, подчёркивание единства и неразличимости, сменяется поисками ответа на вопрос «кто мы есть на этой земле?»

В настоящее время в местных текстах представлен целый спектр мнений о влиянии немецкого наследия на современных жителей: от полного отрицания какого-либо влияния, до утверждения о совершенном отличии калининградцев от остальных жителей страны. Вот какой винегрет предлагается в СМИ и в прочих источниках:

<…> Калининградцы пытаются понять: кто они? Просто сброд, занесённый в эту часть страны разными ветрами и судьбами. Или уже существуют на этой территории свои традиции и формируется некая культурная общность, особый сплав прусского с русским <…>

<…> мы все тут – сброд, люди без корней <…>

<…> Народ здесь большей частью никакой, «нормальный» (мелкий, пошлый и жестокий на уровне заурядной нормы), и на его фоне «беспричинные люди» – пьяницы, бездельники, сумасшедшие, преступники – видятся чуть ли не романтическими героями <…>

<…> как жители Восточной Пруссии были названы новым немецким племенем, так и живущее в Калининграде население <…> сможет быть названо новым русским племенем <…>

<…> новый этнос? Не бывает таких этносов. Мы просто русские, обычные русские, живущие в России <…>

<…> жил себе человек в старом немецком домике <…> потом взял да отыскал немецкую машину DKW 1938 года <…> потом раздобыл весьма характерную немецкую шапочку <…> кто теперь скажет, что бытие не определяет сознание? <…>

<…> абсолютное большинство калининградцев мыслят себя только россиянами <…>

<…>Я ведь не русский писатель, а русскоязычный прусский сочинитель. Я пишу на языке, который впитал с молоком матери, но в голове у меня теснятся не матрёшки с кокошниками, а развалины замков и сосны на дюнах <…>

<…> очень странный регион <…> абсолютно немецкий пейзаж встречает вас настоящими немецкими дорогами <…> по этим дорогам носятся «БМВ» и «Фольксвагены». <…> вдоль дорог постепенно обновляются коттеджи <…> а на машинах едут… русские вани. И в коттеджах живут русские вани <…> В Калининграде как бы поставлен интересный эксперимент: кто кого, в конце концов, пересилит – гены или пейзаж? <…>

Тема не только чрезвычайно популярная, но и политизированная. Как пишет исследователь «национализмов» В.С. Малахов, «мы наблюдаем сплошь и рядом, с какой быстротой под те или иные политические и экономические размежевания подвёрстывается идеологическая база, как противостояние интересов перетолковывается в противостояние идентичностей».

Образы Калининграда

Интересно то, как видится определённый регион или город извне и изнутри, какие образы употребляются для его характеристики. Возьмём в пример Самару. Это «вторая столица России», это «космическая столица» (большое число «почтовых ящиков» оборонки), «Центр России», «русский Чикаго» (апелляция к дореволюционному развитию города) и т.д.

С 1940-х годов (а в особенности с 1990-х) появилось множество образов Калининграда и области, как внутреннего производства, так и привнесённых извне, которые используются для обоснования практических политических и экономических действий. Здесь нет возможности классифицировать и анализировать многие десятки таких образов, ограничусь лишь приведением некоторых примеров:

<…> Балтийское Макао; западный Иерусалим России; новый Вавилон; западный редут, противостоящий НАТО; непотопляемый авианосец; форпост православия; отчаянно бедное и бандитское гнездо; пустырь имени дедушки Калинина; гробница Кёнигсберга; образец бедности и беззакония; рай для сепаратистов; калитка в Европу; янтарная дыра; комната, ключ от которой хранится у соседа; географическая клякса; пилотный регион без пилота; наша маленькая Россия; страна Калининград; изюминка России; «нелюбимый пасынок» Европы; чемодан без ручки – нести тяжело и выбросить жалко <…>

Атаки на Калининград

Географическое положение области и современные процессы в Европе обусловили массированные и перманентные атаки западных и российских СМИ.

На область излиты водопады мифов, внушающих, что она – самое гиблое место на земле. При этом «не важно, что потом миф будет разрушен, ибо предполагается, что его воздействие окажется сильнее рациональных объяснений, которые могут опровергнуть его позже» (Ролан Барт):

<…> большинство прозябают впроголодь, промышляя контрабандой и проституцией <…>

<…> Советский город, известный сегодня не столько тем, что тут жил великий философ Кант, сколько тем, что сегодня здесь самый высокий в стране уровень заболевания СПИДом <…>

<…> Нет такой проблемы, которой не существует в Калининграде. Три самых серьёзных из них: СПИД, ядерные отходы и нищета <…>

В Калининграде некоторые включились в эту игру, перенося нежелательные признаки с себя на другого:

<…> На самом деле у нас гораздо приличнее, чем в иных европейских странах. Поезжайте на уик-энд в Чехию: весь запад страны, начиная с Карловых Вар – сплошной бордель! <…>

<…> наркотики из Таджикистана везут чемоданами <…> наркомания – не исконно калининградская проблема, она – привнесённая <…>

Кругами вокруг Канта

Выделим несколько символов, которые volens nolens связаны с областью и её жителями. Во-первых, это янтарь.

<…> янтарь – его навалом, каждый местный школьник знает цифру «80 процентов мировых запасов» <…>

Янтарь – самый старый калининградский символ (уже в 1947 году «Калининградская правда» пишет о «янтарном море ржи» на полях области), причём, стихийный. Также самый смешной, поскольку этого символа слишком много.

Жёлтый камень дал жизнь сотням названий. Так, есть несколько десятков совершенно разных объектов, называющихся просто – «Янтарь». Это поезд, конструкторское бюро, охранное предприятие, жилищно-эксплуатационное управление, цирк и прочее. В соответствии с величиной или назначением, некоторые объекты называют уменьшительным именем «Янтарик» (например, детский дом, детский сад).

Есть метафора янтаря: рыбный ресторан «Солнечный камень». «Янтарными» в Калининграде являются более сотни объектов. Например, торговые и общественные организации, продукты питания, различные конкурсы, средства массовой информации и так далее: биржа, берег, побережье, остров, ветер, волна, весна, звезда, солнце и прочее.

Есть названия со словами «бернштайн» и «амбер». Кроме того, пишущая часть населения придумала обороты вроде «янтарный депутат», «янтарный батька», «янтарная молодёжь», «янтарное очарование», «янтарный город», «янтарная революция». Встречается даже словосочетание «янтарная цивилизация».

Чемпионом можно назвать слово-монстр в стиле молодой Советской республики (sic!): Янтарьгосэнергонадзор.

Из курьёзов: на открытие салона Балтавтотрейда прикатили покрытый янтарём «БМВ».

«Метаназвание» по отношению ко всем остальным – «Свободная экономическая зона “Янтарь”» (также как есть планета Земля, а на ней – отдельные земли).

«Заянтаренность» бросается в глаза приезжим. Так, один из членов жюри кинофестиваля «Янтарная пантера» язвительно описывает то, как ему позвонили и пригласили на фестиваль: «У нас завтра открывается первый янтарный кинофестиваль “Янтарный Янтарик”. Хотим вас пригласить возглавить жюри».

Жить у воды и не ловить рыбу глупо. Ещё одним символом является рыба.

<…> Сардины в масле <…> то есть символ местной идентичности <…>

<…> а какой у них там копчёный угорь! <…>

Далее можно назвать море и порт.

<…> единственный незамерзающий порт России на Балтике <…>

И, конечно же, Кант.

<…> вся новая жизнь нового Калининграда фактически идёт кругами вокруг Канта <…>

<…> поскольку область малопривлекательна для туристов, жители сами создали одну достопримечательность: могилу Иммануила Канта, их самого известного соотечественника <…>

Символ «Кант» стал привычным для калининградцев, и используются ими уже автоматически. На открытии одного музея я услышал фразу: «Приносите нам книги Канта восемнадцатого, семнадцатого веков!» Хотелось продолжить за выступавшим: «…шестнадцатого, пятнадцатого, … ». Поскольку «Кант» – символ, то он вечен.

Другой раз довелось услышать «Будем продолжать дело Канта!» Причём, произнёс человек, далёкий от философии. В общем, «Кант» «пошёл в массы». Подтверждает эти опасения следующий газетный текст:

<…> Но это ещё не все. Теперь в детском саду появится томик Канта как символ Калининграда. По словам хозяйки дома моды, философия этого великого мыслителя остаётся актуальной и по сей день <…>

<…> У него столько потрясающих идей, знать о которых должен каждый калининградец, восклицает модельер <…>

В совокупности и в раздельности эта символика работает в огромном множестве (само)презентационных текстов самого различного происхождения, как «серьёзных», так и «несерьёзных»: в газетных статьях, туристических справочниках, на официальных и персональных интернет-сайтах, форумах и так далее. Используя именно эту символику, представляют себя сами калининградцы и описывают регион приезжие:

<…> возили нас на рынок: мы там и рыбку купили, и картинки янтарные. Потом побывали на могиле Канта. Было приятно постоять там минутку. Не слишком я люблю мемориальные места, но очень чту людей, которые, не существуя уже веками, продолжают управлять нашим сознанием <…>

Олег Никишин для PREGEL.INFO
Посмертная маска Канта в музее Канта, Калининград. Фото: Олег Никишин для PREGEL.INFO

Происходящее в Калининградской области определяет различные факторы, обозначить которые условно можно словами «граница», «трофей», «Европа».

Многое схоже с тем, что происходит в других регионах России и что можно назвать регионализацией, начало которой было положено распадом СССР.

Определены или определяются экономические, политические интересы и связи области, её положение и особость в составе государства («граница»).

Подобно другим регионам, подчёркивание своей особости доходит до утверждения о возникновении здесь особого этноса. Конструируется региональная история, развивается символическая среда.

В отличие от других регионов России, эти процессы происходят в «чужом», то есть ранее сформировавшемся под инокультурным влиянием, пространстве («трофей»). Его освоение, начало которого совпадает с началом заселения новой области после войны, происходит по сей день.

Наконец, процессы, обусловленные такими современными геополитическими факторами, как НАТО и ЕС («Европа»).

Текст: , кандидат философских наук

ЛИТЕРАТУРА:
Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс,1994.
Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. – Москва.: Республика, 1998.
Малахов В. С. Война культур, или Интеллектуалы на границах // Октябрь, 1997, №7.
ДЕЛИТЕСЬ ИНФОРМАЦИЕЙ – ДЕЛАЙТЕ МИР СВОБОДНЫМ:

реклама