Дмитрий Вышемирский для PREGEL.INFO

Шёл понедельник февраля, дождливый и ветреный. Капли беззвучно просачивались сквозь одежду, стучали по жестяным подоконникам и разбивались о мостовую старого Кёнигсберга. Тёсаные камни давно измаялись, расшатались и редкими зубами торчали по обочинам. Желобки между ними, кое-где забитые вековой пылью, очень скоро заполнились дождевой водой, и прохожие спешно переступали с камня на камень, стараясь не промочить обувь.

На улице Краснооктябрьской, бывшей Кайзерштрассе, я зашла на почту, но, увидев длинную очередь, решила не ждать. Немного помедлила, чтобы придержать тугую дверь – навстречу шла пожилая женщина. Она очень торопилась, но шаги её были сбивчивы, неуверенны и слишком медленны: «Вы на улицу выходите? Проводите меня немного».

Она жила в доме через два перекрёстка и всё спрашивала, есть ли у меня достаточно времени и не пропущу ли я свою очередь. «Я решила не стоять. Наверное, пришла, чтобы вас проводить. – Наверное». Мы передвигались очень медленно. Перед каждым бордюром она останавливалась на мгновение, словно готовясь к прыжку, и делала резкий, насколько это возможно, шаг вперёд. На плечи давило неуютное щемящее чувство при виде, как она неверно ступала по лужам в своих почти домашних вязаных ботиночках на тонкой подошве.

Это была маленькая, сухая женщина. Она шла со мной под руку, но веса её тела совсем не ощущалось. Тонкая кисть в перчатке была настолько слаба, что перчатка казалось пустой тряпочкой, повисшей на моём рукаве. В какой-то момент у неё закружилась голова, и мы остановились. «Плохо мне стало. Не нужно было сегодня выходить на улицу, а я пошла. Женщина на почте пропустила меня без очереди, дай Бог ей здоровья. Я ведь и правда инвалид первой группы, ветеран трудового фронта», – корила и одновременно оправдывала она себя.

Метая капли в её прозрачный полиэтиленовый дождевик, порывы ветра трепали пустую сумку из васильковой ткани. Я чувствовала запах – всепроникающий пронзительно-кислый запах, какой часто имеют старые люди.

«Ждут ли вас дома? – Нет. – А лекарства у вас есть? – Нет, я не пью лекарства. – Давайте в скорую позвоню? – Мне скорая не нужна. Я никогда не вызываю. – А телефон есть дома? Вдруг врач понадобится. – Не нужно. Мне бы просто прилечь». Я боялась задавать вопросы, боялась узнать какие-то детали – всё от того, что с каждой новой подробностью нарастало чувство ответственности за эту женщина. Она же смотрела вперёд своими цепкими бледно-голубыми глазами и всё повторяла, что нужно идти, нужно скорее идти.

Мы уже приблизились к подъезду, как старушка увидела соседку: «Светлана Фёдоровна идёт. Сейчас она мне дверь откроет». Светлана Фёдоровна оказалась дамой угрюмой и неразговорчивой. Она что-то нехотя пробурчала и повела мою спутницу к двери.

«Если я не умру, я вас никогда не забуду», – услышала я на прощание. Странное условие, дающее бессмысленную, но такую уверенную надежду. Как будто у человека есть выбор жить вечно или уйти не дожидаясь. Я возвращалась домой и ещё долго ловила на себе тот жгучий запах, который, смешавшись с февральским ветром, шарил по моим карманам и рукавам.

Ветеран трудового фронта – она из тех переселенцев, кто ещё помнит старый Кёнигсберг на изломе его истории. Кажется, проникнуться духом места в полной мере не позволят ни архитектура, ни предметы быта, ни даже документы или книги. Лишь живой человек, проводник между прошлым и настоящим этого города, со своим запахом, цветом в  глазах и неуверенной поступью способен возбудить чувства сопричастности к совсем ещё недалёкой эпохе. Скоро этих свидетелей времени не останется. Я вас никогда не забуду.

Текст:
Фото:  / книга «Кёнигсберг, прости»

ДЕЛИТЕСЬ ИНФОРМАЦИЕЙ – ДЕЛАЙТЕ МИР СВОБОДНЫМ:

НЕ ПРОПУСТИТЕ НОВОЕ
СЛЕДИТЕ ЗА ФОТОГРАФИЯМИ

avatar